Когда я стараюсь — а сын всё равно плачет.
Сын заплакал не сразу.
Сначала нахмурился, потом бросил игрушку, а потом сел на пол и заплакал так, будто внутри что-то обвалилось.
Я была рядом и правда старалась. Предложила другую игрушку, обняла, сказала привычные слова: «всё хорошо», «тише», «ничего страшного». Но сыну становилось только хуже.
В какой-то момент я поймала себя на мысли: я делаю всё правильно — а мой ребёнок всё равно плачет. И внутри поднялось тяжёлое чувство. Не злость, а беспомощность. Будто я не справляюсь. Будто со мной что-то не так.
Я замолчала. Просто осталась рядом. Не уговаривала и не отвлекала, только положила руку сыну на спину.
Он плакал ещё немного, а потом дыхание стало тише, плечи — мягче. Сын не перестал плакать сразу, но он перестал быть один.
Через пару минут он сам потянулся ко мне, уткнулся носом и посидел так немного.
И тогда я поняла: дело было не в том, что я «недостаточно старалась». Моему сыну было трудно, и ему нужен был не результат — а я.
Иногда этого достаточно.
Сначала нахмурился, потом бросил игрушку, а потом сел на пол и заплакал так, будто внутри что-то обвалилось.
Я была рядом и правда старалась. Предложила другую игрушку, обняла, сказала привычные слова: «всё хорошо», «тише», «ничего страшного». Но сыну становилось только хуже.
В какой-то момент я поймала себя на мысли: я делаю всё правильно — а мой ребёнок всё равно плачет. И внутри поднялось тяжёлое чувство. Не злость, а беспомощность. Будто я не справляюсь. Будто со мной что-то не так.
Я замолчала. Просто осталась рядом. Не уговаривала и не отвлекала, только положила руку сыну на спину.
Он плакал ещё немного, а потом дыхание стало тише, плечи — мягче. Сын не перестал плакать сразу, но он перестал быть один.
Через пару минут он сам потянулся ко мне, уткнулся носом и посидел так немного.
И тогда я поняла: дело было не в том, что я «недостаточно старалась». Моему сыну было трудно, и ему нужен был не результат — а я.
Иногда этого достаточно.